Рецензия на фильм «Дракула: любовь против условностей» 2025 года
##Дракула: любовь против условностей
Люк Бессон, мастер зрелищного кино, где действие часто соседствует с мелодраматической экзальтацией, обращается к вечному мифу. Его «Дракула: История любви» (2025) — не просто очередная экранизация Стокера, а смелая попытка переосмыслить вампира как трагического романтика, обреченного на бессмертие ради одной-единственной женщины. Режиссёр сознательно отодвигает хоррор-составляющую на второй план, предлагая зрителю не привычный ужастик, а меланхоличную готическую романтику в духе «Эпохи невинности» Скорсезе.
Люк Бессон берет за основу роман Брэма Стокера, но радикально переосмысляет его. Сюжет разворачивается в двух временных пластах. В 1480 году князь Влад Дракула — не демонический правитель, а человек, глубоко преданный своей жене Елизавете. Вынужденный отправиться на войну с османами во имя церкви, он теряет единственную любовь. Эта трагедия заставляет его отречься от Бога и принять бессмертие вампира — не как дар, а как проклятие и наказание для тех, кто его породил.
Затем действие переносится на 400 лет вперед. Бессменный агент по недвижимости Джонатан Харкер прибывает в замок Дракулы, где граф видит портрет Мины, невесты гостя. Узнав в ней переродившуюся Елизавету, Дракула отправляется в Париж конца XIX века, в разгар Всемирной выставки и расцвета «Прекрасной эпохи», чтобы вернуть свою любовь. Параллельно в парижской клинике появляется загадочная вампирша, а священник особого ордена начинает свою охоту на графа.
Бессон создает намеренно театральную, стилизованную картину, противопоставляя ее мрачному реализму недавнего «Носферату» Роберта Эггерса. Заснеженные пейзажи Лапландии, где начинается история, контрастируют с яркими и оживлёнными декорациями Парижа 1889 года. Режиссёр отказывается от кровавых сцен в пользу эстетики и метафор. Дракула здесь не пьет человеческую кровь из бокалов, а питается крысами. Его спутники — не прекрасные невесты-вампирши, а мультяшные горгульи, чьи сцены, впрочем, выглядят самой слабой частью визуального ряда.
Визуальный стиль фильма — его главный триумф. Бессон снимает в духе классической готики, но с современным лоском: заснеженные карпатские замки, мрачные интерьеры с лепниной и свечами, парижские особняки эпохи fin de siècle. Операторская работа Тьерри Арбогаста, давнего соратника режиссера, создает ощущение барочного излишества.
Музыкальное сопровождение Дэнни Элфмана, постоянного композитора Тима Бёртона, завершает создание сюрреалистичной, почти сказочной атмосферы. Саундтрек, сочетающий хоралы и электронные мотивы, усиливает ощущение надлома. Фильм больше напоминает историко-танцевальный мюзикл или ожившую картину, где позы героев, особенно Дракулы, часто отсылают к классической живописи и иконографии.
Калеб Лэндри Джонс в роли Дракулы создает крайне неоднозначный образ. Его граф — не монстр и не романтический герой, а эксцентричный, вечно страдающий трикстер. Он постоянно меняет парики, кривляется и двигается с подчеркнутой театральностью, что может как отталкивать, так и гипнотизировать зрителя.
Кристоф Вальц в роли священника, пришедшего на смену Ван Хельсингу, также далек от канона. Его персонаж — не воинствующий охотник на вампиров, а хитрый философ-манипулятор, «Шерлок Холмс в сутане», лавирующий между церковными и государственными законами. К сожалению, сценарий не всегда дает этому блестящему актеру материал, достойный его таланта.
«Дракула: История любви» — смелый, но неравноценный эксперимент. Бессону удается главное: он выстраивает мощную эмоциональную основу, заставляя поверить в многовековую тоску и одержимость своего героя. Фильм прекрасен визуально и интересен как костюмная драма, переносящая зрителя в Париж эпохи модерна. Версия Бессона — не конкурент готическим триллерам или фильмам ужасов, она скорее продолжение традиции «романтических» адаптаций.
Однако хаотичная структура, невнятные жанровые переходы и спорные решения вроде компьютерных горгулий мешают целостному восприятию. Это кино не для любителей классических хорроров. Однако картина может найти отклик у ценителей романтических историй с философским подтекстом, готовых принять его эклектику и наивную, но искреннюю веру в силу вечной любви.
Фильм провоцирует на размышления о вере, жертве и цене желания. В эпоху быстрых свиданий и цинизма такая наивная, почти оперная экзальтация выглядит анахронизмом — и именно в этом ее сила. Бессон не боится быть старомодным, снимая кино для тех, кто еще верит в абсолют.
